|
Всего несколько раз Клюев выбирался из Вытегры. В восемнадцатом, кажется, году посетил Москву, пришел к Есенину, побрели в «Домино»… Крестясь, бежал тогда Клюев от хохота проституток, накокаиненных мальчиков и фрачно-цилиндровых стихотворцев, источавших ненависть при его появлении. С кем связался Сереженька! Гибнет, гибнет райская душа, доходит в этом бардаке под названием «кафе поэтов». Предал, забыл старых друзей… С болью сердечной читал есенинское: «Тебе о солнце не пропеть, в окошко не увидеть рая…» А в «Стойле» рай свой обрел? Уберег он дружка, душеньку в свое время от Мережковского, от литературного сброда петербургского. Да ушел Сереженька разбойной тропинкой прямо в имажинистский кабак в поисках жемчужины потерянной. В степи чумацкая зола, — Твой стих, гордынею остужен. Из мыловарного котла Тебе не выловить жемчужин. И груз «Кобыльих кораблей» — Обломки рифм, хромые стопы, — Не с Коловратовых полей В твоем венке гелиотропы. — Их поливал Мариенгоф Кофейной гущей с никотином… От оклеветанных Голгоф Тропа к иудиным осинам… Скорбит рязанская земля, Седея просом и гречихой, Что, соловьиный сад трепля, Парит есенинское лихо. Оно как стая воронят, С нечистым граем, с жадным зобом, И опадает песни сад Над материнским строгим гробом. В гробу пречистые персты, Лапотцы с посохом железным, — Имажинистские цветы Претят очам многоболезным. Словесный брат, внемли, внемли Стихам – берестяным оленям: Олонецкие журавли Христосуются с Голубенем. Трерядница и Песнослов — Садко с зеленой водяницей. Не счесть певучих жемчугов На нашем детище-странице. Супруги мы… В живых веках Заколосится наше семя, И вспомнит нас младое племя На песнотворческих пирах. Мотивы расхождения и надежды на неизбежное воссоединение здесь очевидны. Менее убедителен обернувшийся против Клюева его же образ соловьиного сада, заставляющий вспомнить блоковскую поэму… Так кто же прав: Клюев, оставшийся в соловьином саду, или Есенин, в ушах которого вместо соловьиных трелей, разрывая барабанные перепонки, рокочет житейское море? «Кобыльи корабли» ругает, а «Трерядницу», где они опубликованы, все-таки признает. Почуял исподволь старший собрат ту незримую связь, что неразрывна между ними, несмотря на то, что изредка они теперь перекликаются далекими голосами, в которых больше упреков, чем братской любви. Трерядница… Икона, которая при взгляде на нее с трех разных сторон – прямо, справа и слева – открывает каждый раз иной, дотоле не замечаемый образ. Для имажинистов – темный лес. А Клюев не мог не понять, не почувствовать. — 155 —
|